Ниже — разбор ключевых сюжетных узлов. Фильм следует канве поэмы Гомера, поэтому основные повороты предопределены первоисточником.
Двойная структура. Картина ведёт две линии одновременно: странствие Одиссея и осада дома на Итаке. Смысл монтажного параллелизма в том, что обе линии — одна и та же история о нарушенном законе гостеприимства: циклоп, пожирающий гостей, и женихи, пожирающие чужое добро, — зеркальные преступления. Именно поэтому финальная расправа читается не как месть, а как восстановление порядка, о котором фильм говорил с первых сцен.
Первородный грех героя. Победа над Троей добыта хитростью — деревянным конём, то есть историей, внутри которой спрятана ложь. Всё дальнейшее наказание — цепь последствий этой самой способности: там, где Одиссей выигрывает умом, он расплачивается людьми. Кульминация этой логики — ослепление циклопа: спасение через выдуманное имя оборачивается проклятием, когда герой не выдерживает и называет настоящее. Гордость, требующая авторства подвига, стоит ему двадцати лет.
Соблазны как варианты небытия. Каждая остановка — предложение прекратить быть собой: сирены обещают знание, лотофаги и колдовство — забвение, нимфа — бессмертие без будущего. Все они выгоднее Итаки по любым рациональным меркам. Отказ от них и есть настоящий сюжет фильма: герой выбирает смертность и конкретных людей вместо вечности.
Спуск и потеря команды. К моменту приближения к дому от флота не остаётся ничего: Одиссей возвращается один, лишившись всех, кто был свидетелем его славы. Это ключ к финалу — он приходит не как царь с войском, а как человек без доказательств.
Неузнанность как главный твист. Возвращение происходит не триумфально, а инкогнито: герой входит в собственный дом нищим и видит, во что этот дом превратился. Драматургический смысл в том, что легенда о нём стала препятствием — сын вырос рядом с мифом, жена двадцать лет удерживала осаду в одиночку, и живому человеку приходится заново доказывать, что он тот самый.
Лук и расплата. Состязание, в котором никто из женихов не способен натянуть лук, работает как обряд опознания: право на дом подтверждается не словами, а тем, что оружие подчиняется хозяину. Гибель Антиноя и остальных женихов — расплата за систематическое нарушение священного закона гостеприимства, а не просто устранение соперников.
Финальное узнавание. Последний барьер — не мечи, а недоверие Пенелопы, которая проверяет вернувшегося на знание общей тайны. Смысл этого выбора финала в том, что брак и дом восстанавливаются не силой, а разделённой памятью: то же хитроумие, что вело Одиссея через море, у Пенелопы служит защите. Хитрец в итоге побеждён — и признан — равной себе.
Что становится понятно только задним числом. Ретроспективно проясняется, что фильм всё время говорил не о чудовищах, а о рассказах: значительная часть чудес — то, что герой рассказывает о себе сам, и мера его правдивости остаётся открытым вопросом. Отсюда и тема, вынесенная критиками на первый план, — как истории обманывают и освобождают, утешают и тревожат, разъединяют и связывают людей.